Павел КАЗАРИН: Обычные времена

Павел КАЗАРИН: Обычные времена

Сегодня в моде две вещи. По идее, они должны быть взаимоисключающими, но в нашей реальности каким-то таинственным образом умудряются соседствовать. С одной стороны, каждый уважающий себя человек обязан заявить, что телевизор не смотрит. С другой стороны, все, кто считают себя интеллигентными и образованными, любят при случае порассуждать, в какой штопор и апокалипсис сваливается наш мир.

Пессимизм давно уже в тренде. Оптимисты стали чем-то вроде новых юродивых – общаться с ними не то, чтобы зазорно, но как-то неприлично. Зачем терять время на тех, кто не понимает, как глубока кроличья нора? В каждом втором шкафу – костюм Пьеро, в каждом втором зеркале -  отрепетированное лицо с намеком на безразличие к неизбежному грядущему. Мир скатывается в цивилизационный крах пополам с глобальным потеплением. Устои повержены, традиции обрушены, и вообще - тьма наводнила Средиземье.

Поводы вообще неважны. Ими могут быть финансовое неблагополучие, эволюция морали, кризис семьи, политические перемены, экологическая нестабильность. Идеальный неврастеник – идеал современных масс. Пророк Потопа – востребованный персонаж. Торговля самоучителями по постройке ковчегов – попутный бизнес.

И удивительно это потому, что вся мода на тихую истерику рождена лишь той медиарельностью, в которой мы живем, лишь тем самым «коллективным телевизором», который мы якобы не смотрим. В 21 веке мир не изменился – изменилось лишь количество и качество каналов коммуникации, в результате чего современный потребитель сталкивается с переизбытком новостей. Когда-то мы подглядывали за миром в узкую замочную скважину телеграфных агентств, но технологии сломали границы, и мы ежимся под холодным ветром информационной вселенной, не зная, куда от нее бежать.

Мы каждый день узнаем о жертвах стихии в тех странах, названия которых даже не помним. Слышим о бабушках, съедающих внуков и наоборот. Читаем тысячи печатных знаков, сулящих катастрофы, потопы, землетрясения. Эту вселенную не отменить – луддиты не имеют шансов, вне зависимости от того, против чего они протестуют, а ткацкие станки новых медиа не заменить опять акулами пера. Рынок рождает предложение, предложение определяется спросом, а спрос диктует нам наше подсознание. Не адаптированное к новой реальности, оно по привычке фокусируется на том, что еще недавно попадало в категорию табуированных тем. А реальность между тем состоит в том, что в двадцать первом веке войн и катастроф не стало больше. Стало больше прямого эфира. И, как следствие, – коллективных фобий.

Технологии обогнали человека. Мы не успеваем привыкать к новостям, они все больше напоминают водоворот. В какой-то момент велик риск махнуть рукой и объявить все происходящее признаком наступления «последних времен». Даже локальная повестка интерпретируется в логике «это есть наш последний и решительный бой» - мы все стали немного большевиками в своем восприятии настоящего. Отказываемся замечать, что мир сегодня стал куда более гуманным, чем еще пару столетий назад. Мы не сжигаем друг друга массово на кострах, не изобретаем все более изощренные способы казни, поднимаем скандалы, сталкиваясь с несправедливостью. Мы освоили слово геноцид и охотно применяем его к любому действию, которое нам не по душе. Мы стали учиться ценить самих себя, не прячась за успокоительную фразу «бог дал – бог взял».

Но при этом мы отказываемся эту новую реальность осознавать. Для нас какой-нибудь восемнадцатый век – это средоточие спокойствия, традиции и патриархального уклада. А современный мир мы воспринимаем как овеществленный разворот бульварной газеты. И при этом никак не поймем, что живем в иную эпоху, которой надо уметь соответствовать. И это большая проблема.

Потому что главное достоинство homo media – это понимание того, что история длится чуть дольше, чем срок годности нашего тела. Более того, если разобраться, то, как минимум, последние три столетия мы все живем в состоянии непрекращающихся тектонических сдвигов, большинство из которых были куда значительнее по своему потенциалу перемен.

Моя бабушка почти всю жизнь прожила на Дальнем Востоке. Все это время она хранила под кроватью «тревожный чемодан»: спички, соль, крупы, консервы, и то, что могло пригодиться в случае эвакуации. На расстоянии вытянутой руки жили «вероятные противники», которые при всей своей «вероятности» были более чем реальны. Другая моя родня – по отцу – жила в Питере и каждое утро, спускаясь в метро, они проходили мимо гермозатворов. Огромные ворота должны были изолировать станции в случае запуска ядерных ракет – через шесть минут после объявления тревоги те, кто успеют добежать до подземки, останутся единственными выжившими.

Мое поколение тоже по инерции слушало в школе на уроках гражданской обороны про то, как действовать в случае химического, биологического или ядерного апокалипсиса, но все это было как-то понарошку. Серьезность школьного военрука казалась нам немного анекдотичной. Ну да, ядерное оружие есть, да, оно может быть применено, но мы ведь в это уже не верили. После окончания холодной войны перспектива тотального взаимоуничтожения перестала быть такой же осязаемой, какой она была для поколения наших родителей. Ядерные испытания мы ни разу не видели в новостях – «грибок» стал уделом исторических циклов телеканала «Дискавери».

Мне возразят, что «ситуация изменилась» и я с этим соглашусь. Более того – я к этому же и веду. Ситуация изменилась, тревожных чемоданов нет, поводов для истерики стало меньше, но самой истерики – больше.

Другой пример – природные катастрофы. «Цунами унесло жизни десяти тысяч человек в юго-восточной Азии», «ураган причинил ущерб на сумму …дцать миллиардов долларов». Мы слушаем хронику, пугаясь числительных и вспоминая библейские хроники. Но если мы решим пересчитать человеческие жертвы не в абсолютных, а в относительных показателях (к численности населения), то обнаружим, что аналогичные трагедии начала прошлого века были куда более безжалостны по своим последствиям. В 1920 году землетрясение в Хаянь (Китай) уносит жизни 200 тысяч человек, циклон Бола в 1975 году убил полмиллиона пакистанцев, а землетрясение 1556 года, произошедшее в китайской провинции Шэньси, стало причиной гибели 830 тысяч человек. Если пересчитать жертв каждой трагедии на современный лад, то получатся цифры с шестью или даже семью нулями. Но мы не пересчитываем. Более того – мы о них не вспоминаем.

А между тем, стоило бы. Потому что в современном мире практически не бывает природных катастроф – бывают лишь катастрофы социальные. Современные методы прогнозирования позволяют с высокой долей вероятности предсказать катаклизм. Современные технологии оповещения позволяют должным образом организовать эвакуацию. Современные технологии борьбы с последствиями позволяют минимизировать количество жертв среди тех, кто пострадал от удара стихии. Все зависит лишь от качества того или иного государства, от его способности быть эффективным. Поэтому один и тот же тайфун, обрушивающийся на какое-нибудь Гаити и какое-нибудь США, приводит к разному числу жертв в обеих странах.

Но самая популярная тема среди кухонных проповедников – это социальные потрясения. В каждой фразе про рухнувшие каноны и скорый финал чудится эхо затаенной гордости. В самом деле – ведь если мы живем в конце времен, то лишь одно это делает нас исключительными. Не надо ничего делать дополнительного, наша роль могильщиков эпохи уже делает нас сопричастными к величию ее падения. И мы раз за разом пережевываем фразу про «эпоху тотальных перемен» и «мир, который никогда не будет прежним».

А ведь это тоже иллюзия. Потому что социальные трансформации одолевают наше культурное пространство на протяжении последних трех столетий. Достаточно вспомнить те же петровские реформы, которые меняли саму ткань страны, трансформирую абсолютно все: от костюма до нюансов веры. Рождая старообрядцев, ломая элиту, создавая новый коллективный миф и общественное пространство.

Наполеоновское вторжение было жесточайшим кризисом для русского дворянства, уверенного прежде во французском приоритете. Спустя всего лишь дюжину лет Санкт-Петербург полыхнет декабристами, которые были явлением новым до категоричности: впервые вместо дворцового переворота была предпринята попытка переворота государственного и публичного. Затем период реакции и войны на Кавказе, длившейся почти полсотни лет.

В 50-е годы 19-го века - Восточная (Крымская) война, ставшая де-факто первой мировой войной по числу и географии сражавшихся армий. Наследием тех сражений стала военная фотография, полевая хирургия, институт медицинских сестер, новая военная тактика, развитие оружейного дела и техническое перевооружение. Чуть позже грянул 1862 год с его реформами, во главе которых стояла отмена крепостного права – чем не переворот всего гражданского быта прежней России?

Затем – бомбисты, период политического террора, войны на Балканах, русско-японская война, первая революция – 1905 года. Снова период реакции, Первая мировая, февраль и октябрь 1917-го, гражданская война, голод и классовые чистки. Вторая половина 30-х годов, Великая Отечественная, «холодная война», Карибский кризис, ядерное сдерживание, гонка вооружений… И после этого у кого-то хватит самоуверенности говорить, что на его жизнь пришлись главные потрясения в истории страны?

Мы уже давным-давно живем в эпоху перманентных перемен. Причем, во многих случаях куда более значительных, нежели те, что сопровождают нас сегодня. Это трудно признать, ведь мысль об исключительности нашей эпохи приятно греет самооценку. Но фактам надо смотреть в лицо, а право на «глобальные потрясения» перестать пытаться монополизировать.

И как только вы перестанете впускать в свою жизнь «пикейные жилеты», то с удивлением обнаружите, что мир, окружающий вас, не так уж и страшен. Он не добрый и, не злой – он нормальный. В нем есть хорошее и плохое, перемены и застой, поводы для радости и огорчений. Он меняется довольно быстро, но к этому можно привыкнуть – надо лишь приложить усилия. И не исключено, что в этот момент вы обнаружите, что ваша жизнь – это никак не пиксель в огромной надписи «The end», венчающей закат нашей цивилизации.

Потому что никакого заката, собственно, нет.


158

Новости партнеров