Павел КАЗАРИН: Поколение эмигрантов

Павел КАЗАРИН: Поколение эмигрантов

Когда в 2011 году Москва внезапно обнаружила на своих улицах десятки тысяч возмущенных горожан, Сергей Доренко поставил один из самых точных диагнозов происходящему. Вопреки общей конспирологии и поиску «закулисных» следов он заявил о том, что Россия – это страна, в которой «поколение отцов» ограбило «поколение дедов» и теперь не желает делиться с «поколением детей». И что эти самые дети теперь выходят на улицы, устав от сложившегося положения вещей.

Можно спорить о деталях, но этот поколенческий диагноз легко расширяется почти на все постсоветское пространство. Украина не исключение. То, что происходит сегодня в стране – это, в том числе, попытка изменить правила игры, по которым играет страна. Потому что неофеодализм и сословность достали всех, включая юго-восток. Разве что у юго-востока нет ни одной политической силы, способной артикулировать их интересы – Партия регионов вместе с верными сателлитами в лице коммунистов не в счет. И именно оттого, что у юго-востока нет выразителя их политинтересов, жители этой части Украины предпочитают уходить в глубокую молчаливую и бездеятельную фронду, голосуя за власть вынужденно – из-за отсутствия альтернатив.

Но есть то, что роднит все части Украины. От Львова до Луганска, от Ялты до Сум одна из самых популярных стратегий личной карьеры звучит как «свалить отсюда».

Трудовая миграция – абсолютно естественное явление для нашего времени. Поляки едут в Великобританию, турки – в Германию, болгары – в Италию. Эффект сообщающихся сосудов открытых экономик работает и в отношении трудовых потоков. Но у всех этих стран есть одно существенное отличие по сравнению с Украиной. Жители этих стран едут «туда» — в поисках образования, работы и заработков. Украинцы в первую очередь уезжают «отсюда».

Уезжают от коллективной Врадиевки и милицейского беспредела. От законов, которыми можно жонглировать и пьяных мажоров, оседлавших мощные автомобили. Бегут из страны с наглухо заколоченными социальными лифтами, из страны, которую погружают в неофеодализм.

Постсоветский транзит всегда подразумевал «дерибан» коллективных благ по имя персональных. Детские площадки отдавали под гаражи, парки – под многоэтажки, детские сады – под офисы. Это было абсолютно логичным для стран, обретших независимость не в силу национально-освободительной борьбы, а из-за желания подотчетных директоров стать безусловными владельцами. Массы верили в то, что им удастся обмануть историю и вскочить на подножку развитого капиталистического вагона. Когда стало ясно, за счет кого вырастет новая элита – было уже поздно.

Новая реальность стала до боли центростремительной. Бродский с его «Письмами римскому другу» стал неактуален – смысл жить «в провинции у моря» есть лишь во времена империи, а после ее развала вступил в силу новый принцип – чем меньше город, тем хуже его повседневная реальность. Крупные города стали способом затеряться в толпе, что гарантировало временное спокойствие. Меньше шансов, что обратят внимание на бизнес, меньше вероятность, что грабли чиновничьей жадности сгребут тебя в общую кучу.

Провинция перестала быть субъектной. Пирамида потребностей Маслоу требовала переезда. Вдали от мегаполиса сложно обеспечивать свою безопасность (здесь не только правоохранители, но и СМИ повсеместно афиллированны с властью). Непросто заработать деньги (рабочие места сжимались как шагреневая кожа). Самоактуализация и самоуважение в новой реальности оказались намертво приварены к нормальной работе, а она напрямую стала зависеть от числа жителей населенного пункта. В итоге провинция была обречена на существование в рамках логики отрицательного отбора.

Первое десятилетие независимости было временем, когда в столицы ехали за сумасшедшими карьерными взлетами. Это был период, когда наглость и случайность могли вознести тебя на вершину социальной пирамиды. Новый класс собственников ковался из того, что было под рукой и важно было лишь оказаться в зоне доступности. До сих пор сотни людей в увядающих городках могут похвастаться школьными и армейскими фотоальбомами, на которых они запечатлены в обнимку с нынешними хозяевами жизни.

В течение следующего десятилетия в Украине шел период привыкания – новая элита училась пользоваться ножом и вилкой, новый плебс открывал для себя значение слов «ваучер» и «банк». Период экономического благоденствия продолжался вплоть до конца «нулевых», когда кризис вновь четко оконтурил сословные границы. Пирог уменьшился в размерах – и за доступ к нему (сиречь – за право не снижать уровень потребностей) вновь пришлось включать механизм «естественного отбора».

Именно тогда пошел под нож главный принцип «девяностых» и «нулевых» — взаимный нейтралитет. До этого существовала негласное правило – «дерибан» на верхних уровнях сопровождался аналогичным по форме и несопоставимо меньшим по масштабам «дерибаном» на нижних слоях. «Наверху» забирали завод, внизу ставили гараж на месте песочницы. Олигархи не платили налоги, мелкие лавочники пользовались «упрощенной системой». Когда ресурсов стало меньше, чем аппетитов, крупная рыба стала пожирать мелкую. Последние форпосты жизни в провинции исчезли.

Конец нулевых ознаменовался сменой общественных отношений – чиновники начали требовать взятки не за нарушение закона, а за его соблюдение. Льготы отменялись, долговой пузырь лопнул и власти все чаще стали говорить про борьбу с коррупцией. При этом, разумеется, под ударом оказалась лишь низовая система игры в обход правил – верхи себя с законодательными требованиями не ассоциировали.

Столицы стали не столько местом для карьеры, сколько шансом на выживание. В крупных городах сохранялись остатки полиархии – здесь можно было найти СМИ, которое напишет о наезде на твой бизнес или отыскать политиков, готовых сделать себе имя на «защите обездоленных». Крупный город стал местом хеджирования рисков – сюда ехали, чтобы отсрочить встречу со всевидящим оком бюрократического аппарата.

Большие города были, пожалуй, в небольшом списке мест, в которых можно было жить, не соприкасаясь с государством. В них было возможно сохранение эрзац-экономики, позволявшей существовать хоть какому-то подобию рыночной логики. Для примера: в том же Крыму невозможно появление крупного СМИ, которое способно выйти на уровень самоокупаемости. Причина проста – в регионе нет конкуренции предприятий, ориентированных на внутрирегиональный рынок. Крупнейшему плательщику налогов – северокрымской «химии» — нет смысла размещать рекламу (они работают с оптовиками и, по большей части, за пределами страны). Санаторно-курортный бизнес ищет клиентов за пределами полуострова. А небольшие «домашние» предприятия вряд ли способны прокормить своими рекламными бюджетами аппетиты профессиональной редакции. В итоге в том же Крыму любое крупное СМИ возможно лишь как медиасопровождение к политическому бизнесу собственника.

Но в конце «нулевых» даже прежнее статус-кво подошло к своему логическому завершению. Хрупкое равновесие было нарушено, правила отменены и даже хрупкие социальные лестницы, выстроенные в обход заколоченных наглухо лифтов стали проваливаться под амбициозными пассионариями.

Стать Биллом Гейтсом или Стивом Джобсом можно с нуля – но для этого нужна экономика равных возможностей. Нужны четко очерченные правила игры и раз и навсегда выстроенная система красных флажков, очерчивающая границы дозволенного и неприемлемого. А главное — нужен запрос на перемены, позволяющий людям становиться катализаторами этих самых перемен. Не случайно, сегодня самые эффективные страны – это те, в которых существует не столько запрос на застой, сколько спрос на эволюцию. И Украина снова стала уезжать.

При этом несправедливы слова, что лишь те, кто уезжают, могли бы стать фактором развития. Что лишь им тесно в консервированном мире «отцов», не желающих повторять судьбу ограбленных ими же «дедов». Среди тех, кто остается есть огромное число людей, способных создавать точки роста для себя и окружающих. Просто кого-то не пускает семейный статус, кого-то – необходимость персональной заботы о родных. Но все они, так или иначе, абсолютно четко вписываются в схему, предложенную Сергеем Доренко.

То, что роднит восток и запад Украины как раз и заключается в стремлении сломать этот замкнутый круг. Разорвать практику, когда единственный вариант для собственного персонального благополучия заключен в правильном интонировании фразы «чего изволите». И нет ничего парадоксального в том, что неофеодализм, призванный разделять общество, точно так же это общество может объединить. Как минимум в борьбе с самим собой.

И тогда, может быть, через несколько лет этот текст будет восприниматься лишь как неактуальное описание ушедшей в небытие эпохи.

Елизавета Будько


134

Новости партнеров