Дезертирство — меньший стыд, чем стать убийцей

Дезертирство — меньший стыд, чем стать убийцей

Харьков, 10 февраля.

Главный военный прокурор Украины Анатолий Матиос сообщил, что его ведомство проводит расследование в почти двух тысячах производств по фактам дезертирства, в которых проходят более 10 тысяч военных. Как рассказал он «Украинской правде», в целом «следователями военных прокуратур расследуется 5 870 уголовных дел о преступлениях, которые совершили 16 598 военнослужащих».

Дезертирство, даже когда речь идет о гражданской войне, не тот факт, о котором говорят охотно или с гордостью. Нас всех учили на хороших книжках, что бросать товарищей в бою, бежать с поля боя — плохо и стыдно. Нас не учили, что война может быть и гражданской, против таких же, как ты, война, в которой меньший стыд стать дезертиром, чем убийцей. Среди десятков людей, с которыми мы говорили о мобилизации, войне и мире, о поломанных жизнях и попытке спастись от кровавой мясорубки, мы таки нашли тех, кто скрывая свои имена, замалчивая подробности, таки рассказал нам о тех, кого прокурор называет дезертирами.

«Мы с Сергеем были одноклассниками, обычными оболтусами в салтовской школе, вместе курили, пили пиво, бегали за девчонками. Потом мои родители настояли на моем поступлении в вуз, потом отправили на стажировку в Англию, потом работал в Киеве, в Харьков приезжал редко и неохотно, с одноклассниками как-то резко потерял всякие контакты, даже на встречи выпускников не приезжал. Когда боевые действия начали неумолимо приближаться к границам Харьковской области, взял отпуск на работе и приехал к родителям — уговаривать переехать к сестре, их дочери в Германию, она давно предлагает, заодно и с внуками помогать будут. И как-то в ходе обычных семейных разговоров вечером за столом они мне говорят — а ты знаешь, что Сережу, друга твоего, призвали, и он воевать пошел?» — рассказывает нам Роман, сотрудник крупного иностранного банка.

Мы общаемся прогуливаясь взад и вперед по обычному салтовскому микрорайону, и нас заметает снег. Роман курит сигарету за сигаретой, краем глаза присматривает, чтобы я не записывал наш разговор на диктофон.

«Призвали еще в прошлом году, типа не женат, детей нет, родители еще относительно молодые, здоровые. И сам он здоровый мужик, ни болячек, ни проблем — самое время послужить, в свое время он как-то умудрился откосить от армии. Родители сказали, что он вначале даже особо не переживал, считал, может недоразумение какое-то, может, через пару недель вернется домой. А потом перестал звонить, его мать поседела, все военные сводки читала, стала в церковь ходить. Через месяц, где-то наверное в ноябре может быть, или чуть раньше, Сергей появился на пороге их квартиры, в каком-то странном дранье, какие-то джинсы грязные, куртка явно с чужого плеча. Отец сразу понял, что стряслось, но матери решил не говорить», — продолжает историю Роман.

По его словам, родители его друга около недели никому не говорили, что сын вернулся: «Потом уже, после Нового года, его отец моему рассказал — Сергей попал в бой, и как в любом бою, стрелял, и увидел, как он убил человека. Или ему показалось, что убил, кто в бою разберет. Ночью собрался, выбрался из расположения и пошел пешком, как ему тогда показалось, в сторону ближайшего населенного пункта. Не думал, к кому придет — к украинской стороне или ополченцам. Дошел до какого-то села, какие-то люди ему дали переодеться, не расспрашивая, посадили на электричку до Харькова. Чудом избежал патрулей и милиции. Пришел домой, первые трое суток говорил-говорил, а потом замолчал. Не знаю уж, как пришло такое в голову его родителям, они люди простые, но они вызвали врача, он диагностировал у него тяжелейший психический срыв, порекомендовал положить сына в больницу, якобы это поможет и от уголовной ответственности уйти при дезертирстве. Сейчас Сергей в лечебнице, говорят — ему получше, но еще не говорит. Я не могу пока к нему пойти, страшно на него смотреть. Мне стыдно в этом признаваться, но мне страшно».

С Настей мы познакомились, когда она брала билеты на Воронеж. У девушки не хватало буквально 3 гривен на билет на автобус, очередь нервничала, нам показалось, что ей не помешает помощь. Потом разговорились.

«У меня муж в Воронеже, уже два месяца, только вчера дал о себе знать», — девушка смотрит прямо перед собой, как будто ожидая, что ее будут осуждать или задавать глупые вопросы.

«Это я во всем виновата. Когда ему пришла повестка, я дверь открыла. Подругу ждала в гости, думала — это она с мужем. Пытались получить заключение врачей о том, что он негоден, но денег не хватило на взятку. Он каждый день звонил, что он не может тут находиться. Мой Димочка ведь художник, о нем заботиться нужно, он творческий человек, а они его в казармы и на фронт. А потом ко мне домой пришли милиция и из военкомата, начали говорить, что Димочка сбежал, что он украл какие-то деньги у другого солдата, что якобы я должна знать, где он и что делает. А я правда не знала», — девушка плачет навзрыд.

По ее словам, ее несколько недель подряд вызывали на допросы, предупреждали, что она тоже будет нести ответственность за сокрытие дезертира. Но потом ее муж позвонил, сообщил, что он смог перейти границу, его приютили его коллеги в Воронеже, помогли даже снять небольшую студию, он получает статус беженца.

«Я собрала две сумки и поехала за билетами. Ни на работе не стала говорить, ни родственникам. Вдруг проговоряться. Мне главное сейчас до него доехать, а потом все будет неважно», — Настя резко поднимается из-за стола: объявили ее автобус.
Евгений Паромный


1974

Новости партнеров